Леонид Соколов (ste_pan) wrote,
Леонид Соколов
ste_pan

Categories:

РОМАН БЕЗ ВРАНЬЯ


МАРЮС ИВАШКЯВИЧЮС. «РУССКИЙ РОМАН». ПОСТАНОВКА МИНДАУГАСА КАРБАУСКИСА. ТЕАТР ИМ. МАЯКОВСКОГО

ДО СПЕКТАКЛЯ
«Я вообще думаю, что когда Россия опять изменится, у людей появится нужда в каком-то авторитете, и этим авторитетом будет именно Толстой – с его идеями, его незапятнанной репутацией и принципиальностью». Марюс Ивашкявичюс.

Вот остались же люди – святые люди – с таким высоким отношением к России! Нужда уже появилась. Большая нужда. По Сталину. И по прочим, как сказал бы Лев Толстой, «Чингисханам с телеграфом». На каком же повороте истории с колоннады, со стога сена, с печки свалился духовный отец нации Лев Толстой? И кто тут виноват кроме Сергея Бархина – художника-сценографа «Русского романа» («РР»)?

Уже к 80-летию Льва Николаевича Толстого (1908 год) вся, как тогда любили писать, «мыслящая Россия» понимала, что после смерти ВПЗР* – противника войн, революций и церкви, находившейся под властью государства, но, с другой стороны – сторонника непротивления злу насилием – всё станет возможным. И даже неизбежным. И прежде всего – те самые войны и революции. Так и случилось.

Что же снесло эту плотину, которая должна была спасти мир от зла? Графиня Толстая. Софья Андреевна, урожденная Берс. Ее любовь. Вот о ней и о нем («Лёвушке») этот спектакль. Роман – по определению – это и объемное повествование о жизни и судьбах людей и – одно из значений – любовное увлечение. Поэтому «Русский роман» – это пьеса-перекресток, столкновение эпоса и чувства. Причем «на красный свет» в данном случае перебегала дорогу по рельсам именно любовь.

ПЬЕСА
«Русский роман» – это своеобразная семейная сага, вариация на тему романа «Анна Каренина», в которой Лев Николаевич Толстой выступает не только как автор своего шедевра, но и как автор своей же семейной драмы. Бывают романы, построенные на жизни автора. Но бывают и такие, которые в будущем строят жизнь автора. Либо ее ломают. И тогда в этом слиянии реального и художественного автор становится самой трагичной фигурой своих творений». Марюс Ивашкявичюс.

СПЕКТАКЛЬ
Последняя премьера показала всем нового Карбаускиса. То, что последние его спектакли всё более сложносочиненные и сложноустроенные, – это, по-моему, очевидно. «Кант», «Плоды просвещения». И вот «Русский роман» – спектакль художественных открытий, иной работы над материалом, во многом изменившимися, выражаясь по старинке, художественными средствами и приемами. Похоже, что мы уже никогда не увидим прежнего Миндаугаса Карбаускиса. И никогда больше не увидим на сцене Маяковки entertainment, «развлекуху». Время Сергея Арцибашева окончательно ушло в прошлое.

ПРОЛОГ. ВЕЗДЕ И НИГДЕ
«Когда Лев Николаевич мне говорил, что Чертков самый близкий ему человек, я затыкала уши, убегала и плакала. Ведь 48 лет этим самым близким человеком была я». Софья Толстая.

48 лет совместной жизни. 13 детей. 25 внуков (на момент смерти ЛТ). И бегство Толстого ночью в конце октября 1910 года из этого «семейного гнезда» – Ясной Поляны. И запрет для жены проститься с умиравшим мужем. Толстовский запрет. Такая вот семья, такой уход, такая драма. Такая страна. Хотим спасти и образумить весь мир, указать ему путь к счастью, светлому будущему – но не в состоянии сохранить даже собственную семью.

За три с половиной часа перед зрителями пройдет вся жизнь Толстого – от женитьбы до смерти. Но это будет уже надломленная жизнь накануне и в момент ухода человека, пережившего духовный переворот, с выстраданным новым мировоззрением, пересмотревшим, в частности, свои взгляды и на личное счастье. Где самым близким ему человеком оказалась уже не жена – Софья Андреевна, а «толстовец», единомышленник Владимир Чертков. И это будет особый рассказ – рассказ, в котором главное место будет принадлежать не реальным людям, а героям произведений Толстого, где прототипы будут враждовать с рожденными ими персонажами, а исторические лица (только один раз сделаю оговорку – явленные все же нам драматургом, т.е. тоже плод воображения и фантазии, хотя и с учетом реалий времени и места) будут необычнее и фантастичнее вымышленных. Здесь Левин (Алексей Дякин – уютный и теплый как барская усадьба, с дворянской породистостью, убедительный и спокойно-рассудительный), Кити (Вера Панфилова – таинственно-женственная, с внутренней «колючей» болью и взглядом сивиллы), Анна Каренина (Мириам Сехон – инопланетный клубящийся туман, душевно-обнаженная, с удивительными вспышками обреченности и жертвенности в пластике) скажут нам нечто не менее важное, чем Софья Андреевна (Евгения Симонова) или Владимир Чертков (Татьяна Орлова).

ПРИЕМ
«Марюс [Ивашкявичюс], как автор, того же возраста, о котором говорит; он водит своими героями как Толстой; он заново дарит всем жизнь; он по-современному и с юмором заставляет персонажей незаметно становиться историческими лицами». Миндаугас Карбаускис.



Никакого сюжета в пьесе нет. Но в спектакле, в постановке есть сверхсюжет – Толстой.
В «Русском романе» нет исполнителей ролей. Ни о ком нельзя сказать, что тот или иной актер/актриса играет конкретную роль или даже несколько ролей. Все существуют в пространстве спектакля, там нет единичного, там есть лишь общее. Например, кого играет Юлия Силаева (жаркая и ждущая мать-берегиня, дама-«бабетта» с чертиками в глазах), Юлия Соломатина (озлобленная «младшенькая» дочка – Александра Львовна, чей фанатизм пересиливает ее любовь к матери; сыграно с редкой характерностью, пламенем в глазах, перед нами прямо-таки террористка-смертница), Сергей Удовик (многоликий и в каждой своей ипостаси виртуозный) или Максим Глебов (профессиональный «доктор» и «железнодорожник» театра, всегда с мастеровитым блеском представляющий сиятельных и не сиятельных особ)? Правильный ответ: каждый из них играет «Русский роман» – весь в целом, хотя и отмеряя свою меру. Но у каждого из них не свой кусок пиццы от нарезанного дольками «РР», а своя ложка супа «РР», причем супа по-крестьянски – когда все черпают из одной супницы. Или, как сказано в пьесе: «Но если мы будем одно, мы будем переливаться – из одного в другое – и там уже будет неважно, где кончаешься ты, а где начинаюсь я». Именно так этот спектакль и сделан, и сыгран!

«Русский роман» вмещает весь мир Толстого. Спектакля с таким погружением в личный ад гения и при этом охватывающего самые важные коллизии и весь творческий круг авторского сознания позднего Толстого (и отголоски раннего) еще никогда не было на российской сцене. (Нельзя не упомянуть и музыку Гиедрюса Пускунигиса.)Никогда еще не была так ясна и видна душа творца как такового, незаурядного творческого человека-созидателя, не только, собственно, Толстого. (Осмелюсь предположить, что отчасти этот спектакль и про творческие мучения и картину мира самого режиссера.) Перед нами такое гигантское «яблоко» Толстого, с его лугами, родниками, ледниками и облаками. Нам разом достается весь Толстой, нас впускают в образный, художественный мир великого романиста. Но это мир без благолепия. Казалось бы, в этой творческой мастерской и лаборатории должен почивать на лаврах маститый автор с бородой-лопатой, и лобзиком «выпиливать» своих милейших героев, выпуская их «перышками», цветущими вишневыми или яблочными лепестками, наташими ростовыми порхать по страницам своих произведений… Но нет, это уже Толстой на переезде, на пределе, в вагоне третьего класса, больной…

РОЖДЕНИЕ ОБРАЗОВ
Левин: Нам бы дожить. Ты дальше… дальше читай. Там такое пойдет… ты увидишь…
Кити: (читает) Вижу. Бабы пошли.
Сзади выходят бабы.
Кити: А она что – не просто баба?
Левин: Сонечка, это роман…
Кити: Да вижу я – что я слепая… ясно, что это роман. И он у вас продолжается… (почти плачет) Лёвочка, я буду плакать… я всю корректуру испачкаю…
Левин: Ну, хочешь – я ее вычеркну?
Кити: (резко нападает) Ах, значит, ты признаешь. Боже мой – это правда…
Левин: Да выдумка это, художество…

И вот начинают вылезать на свет божий «бабы». И не только. Из всего действия, из любых разговоров, мыслей – выползают, «как из маминой из спальни», кривоногие и хромые «умывальники» – заготовки персонажей, наброски образов, зарисовки, чаще всего, в силу своей отрывочности, незавершенности – страшноватые. И в этих черновиках всегда есть что-то чертовскОе или чертОвское. Вылезают – и начинают жить.

Когда смотришь на сцену, практически невозможно определить – кто в данный момент перед тобой: фантом, франкенштейн, картонно-фанерный силуэт, жуткая кукла или живой человек. Кто-то обрастает плотью и кровью, и уже в качестве персонажа романа или лица из реальной истории начала ХХ века получает голос и характер, а кто-то – бабой ли, мужиком ли, господином ли, пуделем ли, бэтманом ли – только штрихом мелькнет на горизонте. И даже булочки – булочки! – булочки! – поданные к обеду, могут оказаться лишь деревяшками – самыми натуральными, блин, тут-тук, я человек-паук.

И так весь спектакль: придуманные герои (Левин, Кити, Анна Каренина) – материализуются, а люди с биографией (Чертков) – дематериализуются, все резче проявляя свою демоническую, дьявольскую природу. Мир художника страшен, а сам художник безумен…



Спектакль-перевертень, с непрерывной сменой обличий. Женское (бабка Аксинья) обращается в мужское (Чертков, обе роли – Татьяна Орлова), аристократическое (Вронский) – в звериное (пес Маркиз – обе роли Павел Пархоменко – самое, пожалуй, совершенное создание этого спектакля, в полном соответствии с мнением самого Толстого: «Чем ниже степень развития существа, тем оно совершенней. Например, пудель более совершенен, чем человек. Человек же самое несовершенное существо»). Мир реальный, в котором, однако, нет живых и мертвых (умершие дети, Ванечка и Маша, садятся за трапезу, светом и голосом возникает сам Лев Толстой), прочерчивает полет существа фантастического (Бэтмен). А все условности сцены принимаются легко и выглядят так естественно (например, «окошко» в Астапово).

СОФЬЯ АНДРЕЕВНА. КОНФЛИКТ
«Бог – это нечто неподвижное. А мы – то подвигаемся к нему, то отходим от него. И вот, когда мы отходим, дьявол, который караулит, тут-то нас и хватает. Все равно как в нашей семье дьявол вселился в Черткова и погубил нашу семью. И я тогда подпала внушению дьявола». Софья Андреевна Толстая

Но есть в пьесе М.Ивашкявичюса один-единственный «живой», «настоящий», подробно прописанный с опорой на документы и воспоминания персонаж. Графиня Толстая. Евгения Павловна Симонова. «Самая неудачная жена гения в истории гениальности».
Изумительная роль, сделанная на пределе человеческих и актерских сил. Роль – памятник любящей женщине. Адская смесь крика и мольбы. И при этом героиня Симоновой испытывает те же мучения, что и все персонажи, выведенные на сцену Ивашкявичюсом и Карбаускисом. Всем тем, кто из «жизни», а не из творческой фантазии, кажется, что их сначала придумали, сочинили, а потом попытались вставить этот пазл в событийную канву чьей-то биографии. Каково при этом человеку, мнящему себя обычным орущим дитём – мужчиной или женщиной, оказаться в лапах этих гениев, готовых свернуть им голову, как курице, отправляемой в суп?

«Ты сочинил наше счастье, а потом туда вставил меня. И я не могла понять, что я неправильно делаю… А ты наблюдал, как я дергаюсь, и только охал, вздыхал, и уходил в свое сердце – к этой своей модели. Но это игрушка, Лёвочка, это не настоящее. Ты сочинил обман», – обращаясь к мужу, говорит в спектакле графиня Толстая. «Я прошу тебя… заверши меня».

И сила режиссера и драматурга как раз в том, что перед нами не западный байопик, не русская жезеэлка («жизнь замечательных людей») с отполированными деревянными словами, а странствие душ, удивительное блуждание героев между двумя мирами – настоящим и придуманным, которое позволяет раскрыть их характер с совершенно неожиданной стороны. И раскрыть как никогда глубоко.

Героиня Симоновой, неожиданно выброшенная под воздействием «тёмных» из жизни мужа, готова пойти на всё, чтобы вернуть интимную душевную близость с ним хотя бы в качестве персонажа (ведь это же она прототип Кити Щербацкой в «Анне Карениной» – она, она, она!), хотя бы в виде строчки из нового текста, которым увлечется Толстой, иллюстрацией новой книжки, заметкой на полях, многоточием, запятой… Но толстовский мир, несмотря на все ее старания, оказывается для нее закрытым навсегда. И в этом ее печаль, ужас и трагедия.

ЛЕВ ЛЬВОВИЧ. В ТЕНИ ГЕНИЯ
Еще одна важная тема и пьесы, и постановки. Над всем в спектакле нависает несчастье и обреченность. Мир рушится, земля уходит из-под ног. А еще всех накрывает тень гения. И тяжесть этой тени физически ощущается. Она паровозом проезжает по судьбам, заставляя бежать от себя, от семьи, из страны, чтобы где-то в чужой стороне попытаться вновь собрать по кусочкам свою идентичность, свою личность.

Все в «РР» под гнетом гения, но главным страдальцем здесь выступает Лев Львович (Алексей Сергеев). Он идет на бунт, пытается преодолеть силу толстовского притяжения – еще бы, ведь и он Лев Толстой! Именно он бросает в адрес Льва Николаевича самые резкие слова: «Нет, ты не муж! Ты – дрянь! Она [мать] права – ты убийца. Ты не умеешь любить!» Секретарь Толстого Валентин Булгаков так отзывался о Льве Львовиче: «…неприкаянный, разболтанный и непостоянный, а в общем, никчемный и жалкий человек».

И этого обиженного, завистливого, творчески несостоятельного эгоиста да еще и с какими-то завиральными идеями (последняя сцена спектакля) играет добрейший, милейший, послушный Алексей Сергеев. И мне, конечно, очень жаль, что эту роль не сыграл Даниил Спиваковский. Здесь так не хватает его чертовщинки, инфернальности. Вот этого инферно, которого особенно много у Черткова в выдающемся исполнении Татьяны Орловой, так не хватает у Льва Львовича, уж больно он получился блинным и румяным.



Правда, в одной сцене он очень на месте. Одной из лучших в спектакле – на том самом «посмертном» обеде с деревянными пирожками, c бабушкой-родиной, подлинной как старинная икона, и самой молодой в спектакле Майей Полянской, где нет живых и мертвых, и летучей мышью проносится Бэтмен. Еще среди шедевров спектакля и «Анна на краю», где дается, может, вообще лучшая характеристика Анны Карениной, которую я когда-либо встречал: «Я создана не для жизни. Я создана для любви». Остаются в памяти и красные перчатки, и «бросание под поезд», и будто связанные в один узел «каренинцы», которые так хотят предотвратить беду. И, конечно, сцена на станции у смертного ложа Толстого.

ФИНАЛ. БЕССМЕРТИЕ
«И как же мне трудно думать, что вы там остались одна. Одна – в нашем старом доме... В этой безумной стране, страшной нашей России, где царствует хаос и ...» Из письма Льва Львовича Софье Андреевне из Сан-Франциско. 17-й год.
______________________________________________________________________________
*ВПРЗ – великий писатель земли русской

Фото - с сайта театра: http://www.mayakovsky.ru/
Tags: Толстой, пьеса, театр, театр Маяковского
Subscribe

  • Post a new comment

    Error

    default userpic

    Your reply will be screened

    Your IP address will be recorded 

    When you submit the form an invisible reCAPTCHA check will be performed.
    You must follow the Privacy Policy and Google Terms of use.
  • 15 comments