Леонид Соколов (ste_pan) wrote,
Леонид Соколов
ste_pan

Categories:

Миндаугас Карбаускис. "Кант". Пьеса Мариуса Ивашкявичюса. Театр им. Маяковского


Прежде чем поздравить театр с заслуженным успехом, начну-ка вот с чего.
Мон-ти-ров-щи-ки!!! Вот на этом месте ………………………………………………………………………………………………………………………………………………………………………………………………………………… будут фамилии всех монтов, соорудивших эту пирамиду Хеопса. Обещаю! Если директор театра не поможет, то лично прокрадусь ночью на сцену и перепишу всех поименно.

Когда поднимаешься на сцену, чтобы зайти в декорацию Сергея Бархина, понимаешь – придумано здорово. Сооружена настоящая ленинская аудитория МГУ, построен колоссальный амфитеатр, где в древности могли бы сражаться гладиаторы, а сейчас где-нибудь в Испании проводились бы корриды. И все это появилось на сцене всего за несколько часов! Знаете, есть такие компании, которые обязуются построить домик на даче за один день? А строят, на самом деле, пол-лета. А тут – пожалуйста. Придумано хорошо – но ведь это еще надо было построить! Собрать! И запустить зрителей, чтобы они с четвертого ряда не навернулись! А потом разобрать – завтра другой спектакль. А потом собрать. А потом ра… Это вам не факелом по сусекам. Это работать надо – тяжело и долго. Поэтому - слава монтировщикам!

Прежде чем поздравить театр с заслуженным успехом замечу: да, не ставит перед собой Миндаугас Карбаускис легких задач. И тяжелых не ставит. А сразу взваливает на свои плечи, плечи актеров и зрителей неимоверно тяжелый, практически неподъемный груз. Чувствуешь себя на спектакле немножко бурлаком на Волге – какие уж тут игрушки и пуховые подстилки: «это новогодняя сказка» (Михаил Филиппов), «умная комедия» (Миндаугас Карбаускис). Не верьте! Вполне себе философское рассуждение о человека, о его месте в этом мире. Там сразу же попадаешь в переплет «Критики чистого разума». И понеслась карусель, где уже не понимаешь что к чему, кто куда, где, куда и зачем, что там действительно есть, что вспомнилось по аналогии, а что приснилось:

Шестигранник, эзотерики, масоны. Кроваво-красный цвет. Чужой мир, далекий век. Гегель. Кант. Шлегель. Фейербах. Шопенгауэр. Вещь в себе. Что-то там внутри, а что-то над головой. Как учит нас Лепаж в «Театре Наций»: «В XXI веке театр должен бороться с гравитацией». Вот-вот – гравитация. И этот, как его…

Пространственно-временной континуум!
Пространственно-временной континуум!
Пространственно-временной континуум!

Этот проклятый континуум никак не выходит из головы. И пространство в «Канте» удивительное - постоянно отлетающее ввысь, особенно если его не придерживать: того и гляди – то стол упорхнет, а то и сама комната выстрелит в космос. И время здесь – не то остановившиеся, притаившиеся, не то растянутое как резинка. Вроде бы мир в «Канте» замер. И всё вроде бы хорошо, да что-то нехорошо. «Что-то мне тревожно – слишком все спокойно», - говорит Иоганн Щульц (Игорь Костолевский). Да и время действия и обстановка на Приценссинштрассе настораживают: где-то за окном ноябрь – тихий и теплый, но птицы не улетают на юг и даже яблоки не опадают с веток. Что-то здесь действительно не так.

Вот это предчувствие будущего апокалипсиса буквально висит в воздухе. Мир скоро провалится в тартарары, земля разверзнется, откроются адские бездны, но пока – тихо. Философ, его друзья и слуга будут три часа разговоры разговаривать. И за это время, как ни странно, вместо того, чтобы их возненавидеть, мы их полюбим. Эти люди окажутся совсем не нашенской выделки и породы, эти люди словно заглянули к нам из XVIII века.

Когда я выходил из зала, сзади кто-то доказывал кому-то: «Пойми, Карбаускис противостоит всей этой вакханалии в театре, всей этой катавасии, бесовству. Спокойно делает свое дело, держит марку старого-доброго театра!»

Прежде чем поздравить театр с заслуженным успехом, скажу: это действительно старый и добрый. И психологический. Психологичней уже некуда. Психика, вывернутая мехом наружу. А кроме того, перед нами идеальный ансамбль, где каждое соло поддерживается безукоризненным бэк-вокалом, где все актеры постоянно в работе – нет моментов проходных, им некогда расслабиться, они, как монтировщики душ, тоже не имеют права на ошибку, иначе вся эта кантилена, душевно-сценическая конструкция, чуть-чуть оторвавшаяся от земли, рухнет на землю и погребет под собой и замысел и режиссерскую работу.

У Владимира Друка есть такое стихотворение:

Летела швабра.
Мама! – спросил Коля. —
А разве швабры летают?
Нет, конечно, — ответила мама.
И швабра упала.

И этот спектакль – летит! Леееееееееееееетттттииииииииииииииит! Парит! Вдохновение, талант и мастерство достигают в «Канте» такой концентрации, что это волевое усилие (которого в спектакле Кант постоянно добивается от одного из своих собеседников – Иоганна Шефнера (Виктор Запорожский)) буквально на твоих глазах материализуется и на все три часа поднимает спектакль в воздух! И поэтому стоит лишь кому-то на самую каплю сбавить, чуть отвлечься – и «Кант» рухнет. От актеров этот спектакль требует невозможного, неслыханного. Но они – справляются!

Мне этот спектакль напомнил мхатовский «Соло для часов с боем» Заградника в постановке Ефремова. Филигранная работа, выверенность каждой интонации, жеста, мизансцены. Героями начинаешь любоваться с момента их появления на сцене: вот они выходят, замирают перед накрытым столом и… Как по-разному они стоят, как по-разному смотрят… Поводят носом, присматриваются, примериваются. Эта статичная сцена – уже маленький шедевр. И собственно, весь спектакль на этом уровне. Разве что вместо петелек-крючочков – шайбочки-болтики. Психологические костюмчики сидят идеально, все скроено/сшито, все скрепы в своих пазах.

XVIII век – век Просвещения. Именно так – с большой буквы. А Просвещение, как писал Кант – «это выход человека из состояния своего несовершеннолетия, в котором он находится по собственной вине». И все персонажи перед нами – несмотря на кажущуюся взрослость – еще подростки, еще наивные и чистые сердцем юноши, прекрасные человеческие «щенки»: чересчур наивные, неуклюжие, доверчивые. Даже Кант в исполнении Михаила Филиппова. Он хочет казаться строгим, а идет на поводу своего слуги. И этот хвост, который виляет собакой – Мартин (Анатолий Лобоцкий), такой же философ, как и его хозяин, только – навыворот. (Такой союз слуги-хозяина нам привычен со времен гончаровского «Обломова». Единственно, что смущает, это второй подряд спектакль, в котором Филиппов-Лобоцкий играют хозяина-слугу. Особенно начинаешь переживать за Анатолия Анатольевича – не станет ли он таким вечным слугой, как Ульянов был вечным Жуковым…)

Особенно «найден» характер у персонажа Андриенко – судьи Иоганна Вигилянтия: «судейское» у него в крови, он спорщик, полемист, с поразительным смехом прямо из 18 века, с политической линией – повсюду видит козни британцев и американцев, которые хотят разрушить его патриархальную Германию (ах, какой намек!). А его постоянная виртуозная пикировка с полицмейстером Шефнером? Блестяще сделанная роль! И здесь нельзя не сказать о переводчике – Георгии Ефремове, умело передавшим непрерывную словесную игру и каламбуры, настоящую филологическую роскошь пьесы Ивашкявичюса.
Хвалить же Игоря Костолевского – смешно. Мастер всегда остается мастером.
Единственный не получившийся характер - Йоэль (Юрий Коренев), личный врач Канта. Но здесь нет вины актера – здесь просто отсутствует необходимый драматургический материал.

Прежде чем поздравить театр с заслуженным успехом, надо сказать и о пьесе Мариуса Ивашкявичюса. Вот буквально сегодня прочитал в интернете: «Ивашкявичюс – лучший драматург Европы». А вот что он сам пишет о своей в пьесе в своеобразной преамбуле: «Исследовать разум разумом почти то же самое, что уколоть иглою ту же иглу». И поэтому сразу же возникает вопрос: насколько эта пьеса с явственным метафизическим духом, пьеса-погружение, где присутствует «Высший Вселенский Взор» открывается лишь одним, хотя и сложнейшим, психологическим ключом традиционного театра? Может быть, такое решение оставляет что-то за бортом? Таинственная мистическая суть пьесы, пропитанная идеями эзотеризма, требует, видимо, выходов и на какие-то новые, неосвоенные, а возможно и радикальные театральные практики. И мне кажется, надеюсь, что я ошибаюсь, что в чем-то содержание пьесы осталось не до конца раскрытым…

Прежде чем поздравить театр с заслуженным успехом, именно на «Канте» мне стала очевидной одна важная вещь. Кант – это сам Карбаускис. Это спектакль про себя. Вот такой у нас худрук Маяковки – нравится это кому-то или нет. Сдержанный, закрытый, холодноватый режиссер-философ. Скорее физик, чем лирик. Патологоанатом нежели терапевт. Одним словом – «немчура проклятая» (Лесков). (Предупреждение! На 99% всё выше сказанное в этом абзаце шутка, не надо все воспринимать всерьез, а надо – делить на десять. Просто вот так, гиперболизируя, я пытаюсь - прежде всего для самого себя – вникнуть в натуру нашего выдающегося и необыкновенно одаренного режиссера.)

И когда смотришь «Канта» и видишь эти парики и букли, понимаешь, что его режиссер - отчасти жестокосердный Павел I, распорядившийся когда-то отправить целый полк прямиком с парадного плаца в Сибирь. Только здесь этот полк – актеры, которых строевым шагом (тянуть носок! смотреть в глаза! оценочки давать!) отправили в Кенигсберг, на родину Канта. Что ж, актеры добрались, успех очевиден, но… птичку жалко.

А вот когда птичку выпускают на волю и рождаются лучшие сцены спектакля. Вот перед нами застегнутые на все крючки, закрытые с ног до головы монашескими одеяниями сестры милосердия - Фредерика-Ребекка (Вера Панфилова) и Анна-Регина (Светлана Немоляева). И в какой-то момент – потому что ничто человеческое не чуждо даже монахам – персонаж Немоляевой снимает головной убор и… И Светлана Владимировна, взмахнув своими божественными блондинистыми шикарными волосами, так проходит по сцене – эротично, с вызовом, возвышенно, с таким чувством запрятанного когда-то в глухую келью чувством собственного достоинства, что тебя будто пронизывает видение всей ее долгой жизни, отданной Богу, но тем не менее с теплящейся надеждой на женское счастье... И здесь Немоляева даже переигрывает свою молоденькую коллегу, у которой, казалось бы, больше шансов очаровать публику. А вот и нет!

Слишком мало по мне воли в этом спектакле, мало российской слякоти, неустройства, безалаберности, никчемности, малодушия, переходящего в высокодушие. Ну да, Кант. Чего вы хотели. Стройся!

И вот только яблоки, наливные яблоки, с грохотом обрушивающиеся где-то в саду Канта в финале спектакля, - такие наши, родные, любимые. Однако звук этот – тревожный, звук-предвестник наступающих катастроф…

А теперь о личном. О девочках. У меня в театре Маяковского есть несколько любимых молодых актрис. Назову лишь несколько: Дарья Хорошилова, Наталья Палагушкина, Ольга Ергина, Анна-Анастасия Романова, Полина Лазарева,
Юлия Самойленко, Мария Фортунатова, Нина Щеголева.
Прекрасны ли участвующие в этом спектакле и только-только принятые в труппу Юлия Соломатина и Вера Панфилова? Прекрасны. Но почему же, почему не... Для меня – загадка.

А вот теперь я от души поздравляю весь коллектив создателей «Канта» с большим успехом. У вас получился замечательный спектакль. Спектакль – драгоценная шкатулка, спектакль – золотые часы, спектакль – волшебный механизм, спектакль – сверхглубокая исследовательская скважина, помогающая всем нам понять природу человека.
Tags: театр, театр Маяковского
Subscribe
  • Post a new comment

    Error

    default userpic

    Your reply will be screened

    Your IP address will be recorded 

    When you submit the form an invisible reCAPTCHA check will be performed.
    You must follow the Privacy Policy and Google Terms of use.
  • 7 comments