«ПАЛАЧИ» ГОГОЛЬ-ЦЕНТР РЕЖИССЕР КИРИЛЛ СЕРЕБРЕННИКОВ ПЬЕСА МАРТИНА МАКДОНАХА



Если совсем кратко, то это спектакль о том, как несправедливость, беззаконие, насилие/грубая сила, безнаказанность, иллюзия простых решений в сложных ситуациях, безжалостность и память о гулаговском страхе постепенно, но всё более широко входят в обычную, привычную, скучную жизнь, затапливают совесть, честь и просто рассудок мирно спящего общества, превращая в общем-то тихих обывателей в то, что принято называть (терпеть не могу этого слова) «быдлом». По определению Словаря Ушакова, «быдло – тупые, безвольные люди, покорные насилию».
Серебренников, адаптируя Макдонаха, переносит действие из 60-х годов (смертная казнь в Великобритании была отменена в 1965 году) в 2001-й (через 5 лет после введения моратория на смертную казнь по указу Ельцина от мая 1996 года).

В центре спектакля – палач, оставшийся не удел после отмены высшей меры. Как они там поживают – эти бывшие? В пьесе Шварца «Тень» упоминается, например, что людоед работает оценщиком в ломбарде (сейчас, думаю, выбор у драматургов был бы шире – от скромного работника авиакомпании «Победа» до президента). А у Серебренникова? Чем живут, что делают те, кто остался без работы с самым дорогим материалом – людьми? Может, их мучает совесть? Они в чем-то раскаиваются? Плохо спят? Ну, нет, конечно: «не стареют душой ветераны», «палачи бывшими не бывают», «руки-то помнят», «можем повторить». И спектакль, начинающийся (стоп! внимание – здесь и далее спойлеры!) расстрелом, заканчивается повешением. От заката до рассвета – от пули до петли. Вот в таком милом антураже, в одной декорации (художник и сценограф тоже Серебренников) идет 3-часовое действие. Но эта декорация несколько раз трансформируется из тюремных застенков в пивную, владельцем которой и является бывший палач – Геннадич (Олег Гущин).

И первое сильнейшее впечатление – как раз от этих трансформаций: как же, оказывается, расстрельные казематы схожи с убогими пивнушками-забегаловками где-то на окраине. Своими низкими потолками, обшарпанностью, какой-то русской горемычностью и безнадегой.

И вот, чем ближе к финалу, тем сильнее ощущение не просто родства, а близости до степени неразличимости тюремного подвала первой сцены и зальчика затрапезной пивной-рыгаловки сцены последней. И как-то вполне можно поверить и предположить, что из того условного застенка Лубянки или Сухановки, где не только расстреливали, но еще и мочились на допросах на головы пытаемых, эта струйка мочи с лица, например, Мейерхольда прямиком попала в кружку кабака Геннадича – не даром один из персонажей характеризует тамошнее пиво как «теплое и с ссаками». Казалось бы, большая разница – тюрьма и пивная. А «Палачи» между делом с непроницаемым лицом Серебренникова показывают, что в России «все одно – что воля, что неволя». И в спектакле это подчеркивается еще одной выразительнейшей деталью – цепочками (да что там – настоящими цепями), которыми привязаны в этом «пабе» кружки, открывалка и пульт от телевизора. Короче говоря, «слышен звон кандальный», «Дания – тюрьма», «Живи еще хоть четверть века - все будет так. Исхода нет».

Но нет, спектакль совсем не прост и прямолинеен. Сложность и неоднозначность, говоря просто, Макдонах начинается довольно скоро – с появлением гостя (Семен Штейнберг; сценический образ явно навеян Иваном Ургантом). Амбивалентный, экзистенциальный, упоминающий Ницше и Кьеркегора, не плохой-не хороший. Пытающийся быть зловещим. С ним ясно только одно – он вносит в спектакль ту необходимую толику иррационализма, отсутствия ясной «головной» логики, которые и уберегают постановку от присутствия плакатного «капитана Очевидность». И как все падшие ангелы, он провокатор, подставляющий при этом сам себя, и в конце концов заставляющий палача стать самим собой и… А вот не скажу, а это и неважно. Параллельно с ним возникает и другой важный персонаж – Харитонов (Евгений Харитонов). Живой и мертвый – после «приведения приговора к высшей мере» в завязке спектакля он призраком (точнее сказать, зримым воспоминанием, вещим сном) будет сильно раздражать и периодически путаться под ногами Геннадича. А нужны расстрел и повешение Серебренникову/Макдонаху, по-видимому, для печального вывода: как смерть от имени государства, так и смерть от имени народа (самосуд) безнравственны и часто чреваты чудовищными ошибками – казнью невинных, невиновных, как и происходит в «Палачах».

По мне, не всё ладно в «Палачах» с адаптацией под нашу осеннюю тоску (хотя с дождем, который льет на сцене весь второй акт угадано точно – выходить на улицу Казакова после спектакля 15 сентября пришлось под проливной ливень). Для Макдонаха с его ирландскими корнями, уверен, действие, перенесенное в паб, получилось органичным и естественным: дуют британцы всех мастей пиво весь вечер и в ус не дуют, а вот пивнушка Геннадича – уже натяжка, уже какой-то слом, вывих плеча, ведь известно, что у нас «пиво без водки – деньги на ветер». Я ждал, ждал, когда же в ход пойдет чего-нибудь крепкое – не дождался (боже, там в пивной прозвучало слово «ликер»!). Потом у Макдонаха его палачи – вешатели, висельники (оригинальное название пьесы «Hangmen»), это не чета нашим расстрельным командам. Англичане восемь веков гордились тем, что повешение, так сказать, чистая казнь, а у нас (как и в спектакле) все очень натуралистично – мозги на стенку. И нашу пивнушку не то «крышует» милиция, не то она там просто кормится. Не думаю, что у Макдонаха милицейский уклон вообще присутствует, и уж во всяком случае так силен. От всех этих вроде бы мелочей наши «адаптанты» стали немножко криворучками, с не совсем свойственной россиянам психологией и поведением (Кац, например, хочет снять комнату в этом клоповнике, и приходит туда с… договором; еще бы сюда нотариуса привел и настоящего констебля, бля!). Оттого и завсегдатаи – Василич (Андрей Ребенков) и Андреич (Андрей Болсунов) не получились выразительными и запоминающимися.

Но какие тем не менее в «Палачах» состоялись мастерские роли! Для меня – три. Во-первых, Геннадич – Олег Гущин (в другом составе играет Владимир Майзингер, его тоже очень хвалят). Вот он настоящий, наш, полноценный отечественный палач. Узнаваемый (да вы сами знаете таких – присмотритесь на улицах к угрюмым мужикам в камуфляже чуть старше среднего возраста), желающий казаться уверенным, основательным, но уже с тех расстрельных времен немного прохудившийся, с мелкими трещинами по периметру, все больше теряющий, как чай «второго призыва», свою крепость. И как же его обламывает Батя (Александр Филиппенко), настоящий ежовско-бериевский «исполнитель»! Уж он-то сразу дает всем понять, что великая империя рухнула только потому, что чуть прикрутили конфорку страха, главужаса, но такую беду не поздно поправить прямо сейчас. На фоне Бати постепенно разрушающийся Геннадич действительно выглядит жалким подмастерьем… Гущин вбирает в себя все пространство спектакля, держит его, не дает развалиться. Мне все время казалось, что актер уже набросил веревочные петли на всех действующих лиц, и по-паучьи подтягивает на первый план то одного персонажа, то другого. Огромная, прекрасной психологической выделки роль.


Во-вторых, Валентина – Анна Гуляренко. Вот во всех тех, без исключения, кто на сцене, есть все же еле заметный привкус шотландской сивухи, обрыдлой чужой овсянки, а у нее, жены и по совместительству официантки и уборщицы забегаловки, совершенно родной склад. Точнейшее попадание в самый нерв русской женщины-матери. Сколько я таких видел в самых разных пивнушках и забегаловках! И жалкая, и гордая, и желающая нравиться и любить, и страдающая, и переживающая – вот он истинно русский размах, невероятная амплитуда чувств и настроений. Глаз не оторвать!


И Света – Ольга Добрина, дочь-подросток главных героев, Геннадича и Валентины. Тут пишут, что, мол, кажется, что и самой актрисе 15 лет. Мне не кажется, я вижу, что актриса старше. Но! Сыграно так, что я верю, что Добриной – пятнадцать. На перевоплощение в нашем театре редко кто замахивается, а тут по степени проработанности роли, изумительного нахождения особой порывистой речи, точнейшей пластики девочки переходного возраста, завораживающе сыгранной отчаянной безответной влюбленности, подростковой алогичности поведения Добрина добивается какой-то неслыханной правдоподобности и силы игры. Самый сопереживательный и трогательный персонаж.

Серебренников, оказавшись наконец полностью свободным, но пройдя несколько кругов ада, сделал спектакль о том, как развеявшийся вроде бы в конце 80-х-начале 90-х на наших просторах запах страха и мочи вновь заполняет Россию.

И этот запах будто несется со сцены в зал. Но отвернуться от него, укрыться нельзя.

P.S. И меня поразила публика. Как-то я привык за последние походы в театр, что туда идет принарядившаяся публика, собирающаяся посетить «культурное мероприятие» – все чинно-благородно. А тут – огонь в глазах, люди пришли за высказыванием, чтобы сунуть руку в расплавленный свинец текста, за художественной правдой, за мастерством, которое бьет наотмашь, сбивает с ног. У этого зала была очень высокая температура, говоря высокопарно – температура ковки металла, которая и сплачивает, и вдохновляет. И зарождает надежды на скорые перемены. Говорю это только потому, что чудовище никогда не ограничивается одной жертвой. Молчать нельзя.

#гоголь-центр #палачи #кириллсеребренников #премьера #свободупавлуустинову

Память, запертая с двух сторон

Память, запертая с двух сторон

Писатель Елена Чижова в статье, написанной для швейцарской газеты Neue Zurcher Zeitung рассказала о своем отношении к блокаде. Российские издания ухватились за е...

Posted by Леонид Соколов on 8 май 2019, 15:22

from Facebook

Прекрасное далеко - песня из фильма Гостья из будущего.

Прекрасное далеко - песня из фильма Гостья из будущего.

Сценарий - Кир Булычев, Павел Арсенов, режиссер - Павел Арсенов, музыка - Евгений Крылатов, автор текста песни - Юрий Энтин, вокал-Татьяна Дасковская Поддерж...

Posted by Леонид Соколов on 8 май 2019, 10:08

from Facebook

Презентация антологии, посвященной поэтам конца ХХ века, умершими молодыми. Вот короткая подборка…